Deprecated: Assigning the return value of new by reference is deprecated in /var/www/vhosts/litforum.ru/subdomains/efremov/httpdocs/netcat/admin/mail.inc.php on line 272 Ефремовские чтения // Ефремовские чтения 2009 года // Доклад Владимира Слабинского // Доклад Владимира Слабинского, страница 2

Каждый год на родине Ивана Ефремова, в поселке Вырица Ленинградской области,  проводятся Ефремовские Чтения. Здесь собираются гуманисты, работающие в самых разных областях современной науки и культуры: педагоги, историки, философы, психологи, литературоведы, геологи, астрономы ... Они съезжаются из разных городов и стран, чтобы поговорить о творческом и идейном наследии большого писателя и большого Человека и поделиться опытом применения этических и философских идей Ивана Антоновича в реалиях сегодняшней жизни, в воспитании подрастающего поколения.

Новости Чтения 2011 года Чтения 2010 года Чтения 2009 года Как доехать

12-е Ефремовские чтения.

В.Ю. Слабинский
Александр Македонский: образ героя через призму античной философии и современной психологии
 
Видеозапись:

Страница 2 

 
С быстротой молнии информация о паломничестве Александра в Сифы разнеслась по Ойкумене, деятельный Каллисфен приукрасил ее рассказом об опасностях, которым македоняне подверглись в пустыне, и о том, как змеи или птицы указывали Александру верное направление, а чудесно начавшийся дождь спас путешественников от жажды. Наибольший интерес проявили ионийские греки, они сообщили, что в святилище Бранхидов неожиданно забил давно пересохший священный ключ. Такое же подтверждение пришло и от Эритрейской сивиллы. Еще в Мемфисе Александр принял послов из Малой Азии, явившихся подтвердить его божественное происхождение от Зевса. Под знамена сына бога встали не только эллины, но и их соседи: иллирийцы, фракийцы, трибаллы, скифы, и даже – кельты.
 
По нашему мнению, именно благодаря Аристотелю македонский царевич из обычного человека превратился в подлинного эллинского героя Александра Македонского – Великого. Однако, сформировавшись как личность, Александр вышел из-под влияния Аристотеля. Это было неизбежно, т.к. логика полученного воспитания неизбежно привела Александра к борьбе за статус царя-жреца, т.е. фокусированию в своих руках всей возможной власти. В роду Александра считали, что предки обладали безудержной энергией, например, дикая Эвридика. Таким образом, чертами характера Александр больше похож на Ахиллеса, нежели Геракла. В этом же секрет отказа Александра от следования узконациональным греческим интересам. Македонцы принадлежали эллинскому миру, но не были греками. Александр, завоевав Персию,  стал думать о пространствах, как завоеватель и покоритель, что неизбежно привело его к понятию человечества в целом. Таким образом, для Александра перестало существовать различие между эллинами и варварами, являющееся принципиально важным для Аристотеля (Шахермайр Ф., 1986). Александр не рассматривал более благо греков как самоцель. Он считал, что покоренные им народы – лишь средство реализации его мечты, построения всемирной империи. Сознавая грандиозность собственного замысла, Александр хотел стать единственным мерилом всех вещей – божественным императором. Позже, в средневековой Европе, подобную историю повторят другие короли-жрецы – Меровинги.
 
 Шахермайр ключевым моментом видит попытку Александра ввести ритуал проскинезы, возникший у персов еще при царе Кире. Уже тогда ритуал носил транскультуральный характер, так как поцелуй отвечал иранской традиции, а падение ниц – древневосточной, пришедшей через Вавилон и Асирию из Египта. Этот синтетический ритуал должен был означать величие царя. Жителям Востока падение ниц казалось естественным, македонянам и грекам представлялось нелепостью кланяться другому человеку, когда они и перед богами-то склонялись разве что при большом несчастье, прося их о помощи. Да и отношение их к бессмертным было, с одной стороны, слишком доверительным, а с другой – слишком скептическим для того, чтобы падение ниц воспринималось как естественная форма обращения даже к богам. Что касается царя, то он был у них «первым среди равных». Никакого принципиального различия между ним и окружающими быть не могло. Равное отношение к подданным и простота нравов в глазах эллинов были высшими добродетелями правителя. В свете таких представлений церемониал проскинезы выглядел совершенно невозможным. Что же заставило Александра добиваться введения ритуала проскинезы? Можно предположить, что он стремился сблизить культуры Востока и Запада. Признание или непринятие проскинезы было символом противостояния мира свободного миру рабства. Отмена проскинезы для восточных подданных означала бы, что высшей ценностью мировой державы станет свобода, это открывало бы персам путь к западной демократии, и способствовало бы выполнению планов Аристотеля. Однако Александр вовсе не хотел этого. Ему требовалось безусловное подчинение всех и вся. Он уже много лет искал такую форму государства, которая больше соответствовала бы его личности и новым сложившимся взаимоотношениям. Общение с персидской знатью, жрецами различных религий и культов привело Александра к идее всемирной империи. С помощью проскинезы он сразу же хотел превратиться в «Великого царя эллинов» и получить таким образом даже не божественные, а более чем божественные права не только для себя, но и для всех своих потомков. 
 
Шахермайр (1986) указывает, что это самый смелый, гениальнейший из всех планов Александра, который, несмотря на неудачу, был шедевром психологического расчета. Решающие события должны были произойти на одном из ночных пиров, которые Александр использовал для психологической обработки самых близких своих сподвижников (много позже то же самое будет делать Иосиф Сталин, выматывая своих сподвижников долгими ночными «ужинами», с целью окончательного подавления их воли). Подготовка была самая тщательнейшая, о чем свидетельствует, что Александр поручил ее Гефестиону, который лично беседовал с каждым из приглашенных гостей, согласовывая, как будет протекать церемония.
 
Было задумано следующее – царь будет пить за здоровье каждого из гостей по кругу. Сначала он поднесет золотую чашу к своим устам, а затем пошлет ее тому, кого чествует. Тот должен подняться, подойти к алтарю, опорожнить там чашу, затем пасть ниц и, наконец, обменяться с царем поцелуем в уста. Важная деталь – алтарь с горящим на нем огнем.
 
Заратустра учил:
 
«Огонь – это высшая сила, он окружает мир и проникает в него. Все живет только тем, что горит, и о всем горит один и тот же небесный огонь. Человек также живет одной этой силой, и воля его, и разум суть проявления этого небесного огня, который действует в нем, через него, из него».
 
Огонь есть воплощение высшего божества, а царь – есть отражение этого огня. Склоняясь перед царем, персы склонялись перед божественным огнем и самим богом. Исследователи пишут, что ритуал проскинезы был направлен только на «покорение эллинов», однако это неверно. Задуманное Александром действо было попыткой убить двух зайцев сразу. Понимание этого приходит через анализ геометрии событий той роковой для Каллисфена ночи. Шахермайр (1986) приводит описание   сцены царской аудиенции на одном из барельефов в Персеполе. Пришелец уже поднялся после падения ниц, но спина его все еще согнута. В этот момент он посылает царю воздушный поцелуй. Между ним и владыкой стоят две подставки со священным огнем. Таким образом, видно, что во время церемонии проскинезы персы кланялись царю и огню одномоментно. А сам ритуал имел сакральный смысл раскрытия божественной огненной природы царя.
 
В ритуале, организованном Александром, царь находился рядом с алтарем. Таким образом, персы должны были падать ниц перед царем-человеком, в то время как божественный огонь горел рядом. Сакральность ритуала заключалась в том, что Александр из царя как отражение божественного огня превращался в царя-Бога. Греки же должны были склониться пред алтарем, а не перед Александром. Это, с одной стороны, было призвано помочь сломить сопротивление эллинов перед ритуалом, а, с другой стороны, призвано было стать ритуалом принятия другой веры, в которой не было места богам-олимпийцам.  
 
С учетом того факта, что Демокрит вслед за Гераклитом учил, что человеческая душа есть по своей природе огонь, можно предположить, что в реформе ритуала проскинезы самое активное участие приняли философы-атомисты (материалисты). Демокрит, как известно, отрицал богов, и его последователям было особенно симпатично подменить религиозно-мистический ритуал обрядом почитания власти, по сути, театральным приемом.
 
Ночь, когда Александр сделал попытку ввести ритуал проскинезы, является одним из ключевых моментов европейской истории. Если бы все случилось так, как было задумано, то с большой долей вероятности, осуществился бы и весь план построения мировой империи. Однако, на деле события развивались отнюдь не по сценарию Александра, и причиной тому стал Каллисфен.
 
Надо сказать, что философ обычно отказывался от посещения ночных пиров и Александр был вынужден с этим мириться. Племянник Аристотеля вел праведную жизнь: был умерен в еде, скромно одевался, не участвовал в праздных увеселениях. Большую часть времени Каллисфен занимался с «пажами» - потомками знатных македонских родов, присланных для прохождения ритуальной службы подле царя. Участие Каллисфена в ритуале проскинезы было важным для укоренения этого обычая, поэтому Гефестион по приказу царя приложил все усилия, способствующие присутствию Каллисфена на пиру. Думается, что и сам Каллисфен, узнав о планах царя на эту роковую ночь, имел все намерения быть там и сорвать эти планы. Он сразу же увидел истинный смысл задуманного, как и понял, что это вызов, брошенный атомистами не только ему лично, но и всей школе платоников.
 
Шахермайр (1986) так описывает произошедшее:
 
«Вот наступает минута, которой ждали с таким напряжением. Царь уже поднял свой кубок. Первым, за кого он пьет, и первым, кто исполняет ритуал, оказывается наверняка Гефестион. За ним следуют другие. Сперва, по-видимому, македоняне, за ними греки, потом иранцы. Но вот наступает очередь одного из самых упрямых людей – Каллисфена. Его пригласил Гефестион, а возможно, и сам царь. Александр пьет за его здоровье. Ученый поднимается, подходит к алтарю. И в эту минуту Александр оборачивается к Гефестиону, как будто для того, чтобы перемолвиться с ним словом. Был ли царь не уверен в греке и старался не заметить, с какими отступлениями будет исполнена церемония? А Каллисфен медлит, выпивает кубок, затем, так и не совершив коленопреклонения, приближается к царю. Заметил Александр или предпочел не заметить то, что увидели все? Вот он уже милостиво склоняется для поцелуя, но тут какой-то льстец выкрикивает: «Не дари, о царь, поцелуй тому, кто не почтил тебя». Царь в смущении; он не слишком царственен в ту минуту и отказывает в поцелуе. Тогда Каллисфен громко заявляет: «Что ж, значит одним поцелуем меньше». …церемония продолжалась, невзирая на дерзость Каллисфена. Но настроение переменилось. То, что сначала казалось торжественным и отчасти завораживало даже недовольных, теперь воспринималось, как дешевый спектакль. Простое слово Каллисфена освободило умы от тяжкого давления царской воли. Александра окатило волной неодобрения. А когда какой-то перс – возможно, толстяк – неловко преклонил колена, кто-то из македонян и не подумал сдерживать смех. Неожиданное это происшествие, выражение затаенной насмешки на большинстве лиц, по-видимому, окончательно вывели из себя Александра».
 
Последовавшую сцену практически все биографы македонца называют одной из самых безобразных его выходок. Гнев душил царя, он чувствовал отчаяние от неудачи своего грандиозного замысла, одна реплика уничтожила его мечту, сделала бессмыслицей все его усилия. И Александр излил свою ярость на окружающих! Каллисфен же был подчеркнуто спокоен, все, что он позволил себе – это легкое удивление: «Ты не Бог, Александр!». И Александр понял, что даже его ярость на руку философу, ибо в глазах присутствовавших она не только не подчеркивает его божественности, но, напротив, укрепляет их в мысли о слабости царя.
 
От какого же поцелуя отказался Каллисфен? В классическом персидском ритуале совершивший проскинезу посылал царю воздушный поцелуй – знак своей любви и преданности. Особо близких родичей и самых важных сподвижников персидский царь целовал в уста, после чего человек считался «родичем царя», таким образом, проскинеза – это еще и обряд побратимства. Александр хотел связать узами побратимства своих самых близких вельмож, даря им царский поцелуй. Именно от побратимства с царем так вызывающе отказался Каллисфен, продолжив традицию, согласно которой настоящий мудрец брезгует объятиями власти, ибо кесарю - только кесарево и не более того.
       
Шахермайр не скрывает своей нелюбви к Каллисфену, но даже он вынужден подчеркнуть, что Каллисфен сделал очень много для прославления Александра среди эллинов, особенно, если учесть бытовавшие в Греции антимакедонские настроения.
 
«И все-таки ритор сильно переоценил свои заслуги. Он стал считать, что царь больше обязан его перу, чем македонским мечам… Если раньше воззвания Каллисфена прославляли божественного вождя всех эллинов, то теперь он славил национальную гордость греков, идею человеческого достоинства и свободы. Это вызвало недовольство царя и чрезвычайно возвысило Каллисфена в глазах македонян. До сих пор из всех македонян он был близок разве что царским «пажам», учителем которых он был. Но когда одно его дерзкое слово решило судьбу проскинезы, Каллисфен стал считаться самым отважным человеком не только при дворе, но и во всем лагере. Самые отчаянные рубаки не отрицали, что он отважился на то, на что они уже не осмеливались. Каллисфен почувствовал себя выразителем общественного мнения, защитником свободомыслия, противостоящего произволу и тирании» (Шахермайр Ф., 1986).
 
Александр тщательно готовит свою месть. Он решает дискредитировать философа в глазах своего близкого окружения. На одном из ночных пиров, куда вновь приглашают Каллисфена, он поручает тому сказать две речи, противоположные по своему смыслу: похвалу и критику македонян. Первая вызвала шквал оваций и криков восхищения, вторая же расстроила слушателей. Услышавшие суровую правду о себе, македонцы предпочли оскорбиться. Что им еще оставалось делать? Признать свою слабость, сознаться пусть даже только самим себе, что они – македонские аристократы – превратились в слуг филиппова сына, было не только больно, но и опасно. Кто такой этот философ, чтобы резать в глаза правду матку?!
 
Шахермайр в событиях того вечера видит победу Александра и поражение Каллисфена, нам видится противоположное. Каллисфен понимал, что Александр не простит ему «отказа от одного поцелуя», философ чувствовал - в его распоряжении осталось очень мало времени, он решает действовать самым решительным образом, и совершает, казалось бы, невозможное – разрушает пропагандистский аппарат македонского царя. Слишком долго мир верил всему, что говорил Каллисфен, если же Каллисфен не более чем болтун-ритор, то, следовательно, и его словам веры нет, в независимости от того, когда эти слова сказаны и о ком они сказаны. Превратив себя в мишень для насмешек и ненависти, Каллисфен нанес смертельную рану мифу о «божественном, не знающем поражений Александре».
 
Взбешенный Александр окончательно теряет здравый смысл и придумывает заговор «пажей». Это был поистине немыслимый шаг, но, как видится, царь вновь попытался убить одной стрелой двух зайцев.
 
Институт царских «пажей» был введен Филиппом, как очень важный инструмент внутримакедонской политики. В пажи отбирались юноши из самых знатных македонских родов, они несли службу подле царя, подчинялись только царю, несомненно, они были заложниками, но и царь был их заложником. Юноши должны были заботиться о царе и день и ночь: они прислуживали на пиру, при умывании, за одеванием. «Пажи» были ближе к телу царя, чем даже телохранители. Они не были слугами, считалось, что царь им за отца, и они проходят воспитание при дворе. Филипп приглашал для обучения этих юношей самых лучших педагогов, самых блистательных ученых. Отсюда знакомство македонского офицерского корпуса с Гомером и Еврепидом, с греческой наукой и мифологией. В будущем «пажей» ждала самая блистательная карьера. Так, в войске Александра своеобразный походный лицей возглавлял не кто иной, как Каллисфен.
 
 Официальная версия событий такова. Однажды на охоте один из мальчиков, Гермолай, так увлекся, что нанес смертельный удар копьем кабану, в которого якобы уже целился сам Александр. Разгневанный царь приказал выпороть провинившегося перед строем его товарищей. Это было немыслимое оскорбление и новый «тест» для македонской знати. Царь Филипп, бывало, наказывал «пажей», но это было отцовское рукоприкладство. Александр же наказал Гермолая как слугу-простолюдина. Воспитанный на лучших примерах греческой культуры, юноша не стерпел бесчестия и вместе с пятью товарищами задумал убить деспота. До этого печального события македонцам и в голову не приходило видеть в своем патриархальном царе тирана, теперь все вдруг переменилось. Вспомним, не прошло и месяца с ночи убийства Клита, совсем недавно царь взял в жены Роксану, оскорбив тем самым все македонские семьи. Юноши чувствовали ужасающее напряжение, посредством которого сдерживались взрослые. Как часто бывает, личная обида из-за наказания товарища переполнило чашу терпения. Мальчики-войны чувствовали себя борцами с тиранией, что позже хорошо сформулировал в своем последнем слове Гермолай.
 
Заговор был обречен на неудачу, и причиной тому было отнюдь не предательство, а то, что сам заговор возник вследствие тщательно рассчитанной провокации царя. Александр выбрал жертву, время и место. После чего ему оставалось лишь схватить бунтовщиков. Раскрытие заговора «пажей» дало царю желанный повод для решительных действий, как в отношении македонской знати, так и в отношении Каллисфена. Главный зачинщик – Гермолай - был одним из любимых учеников Каллисфена, царь это знал и учитывал. Палачи пытками старались вырвать у заговорщиков свидетельства о непосредственном руководстве заговора и подстрекательстве со стороны Каллисфена. Мальчики, однако, не поддались на это, мужественно выдержав все мучения, тем не менее, официально было заявлено, что «пажи» подтвердили причастность Каллисфена к заговору. Это развязало царю руки,  и уже в Бактрах Каллисфен был заключен в оковы.
 
Александр гневно сообщал Антипатру: «Македоняне побили «пажей» камнями, но софиста я накажу сам, а вместе с ним и других, которые послали его и дают в городах прибежища моим тайным врагам». Это была явная угроза Аристотелю и Афинам, как оплоту свободы. Александр обещал Антипатру, что Каллисфена доставят в Грецию, где он предстанет перед Коринфским судом. Однако это был очередной обман. Александр давно пришел к выводу, что Каллисфену не только нельзя позволить вернуться на родину, но и нельзя оставить его в живых. Все время похода он так успешно прославлял Александра среди эллинов, что перемена его взглядов имела бы самые печальные последствия для царской политики в Греции. Вот почему он должен был исчезнуть и не как мученик или преступник, а просто как больной человек.
 
Только через семь месяцев Каллисфен был убит по приказу Александра, при этом официальная версия гласила, что узник умер от ожирения и вшей. Трудно представить большее оскорбление для философа, видевшего высшую ценность в искусстве умеренности. Впрочем, и про самого Александра будут говорить, что он умер от лихорадки, вызванной безудержным пьянством. Совпадение? Думается, что нет. Правду мог бы поведать еще один участник событий. Возможно, долгие месяцы заточения Каллисфен играл роль заложника приманки, с помощью которой Александр хотел вынудить Аристотеля приехать к нему в ставку. Неизвестно, состоялась ли встреча учителя и ученика, так, Шахермайр, ссылаясь на косвенные свидетельства, пишет, что Аристотель участвовал в индийском походе, но если это так, и даже если это так, то роль философа была уже другой, нежели та, которую выполнял Каллисфен.
 
После казни Каллисфена пост «министра пропаганды» отходит Онесикриту, в лице которого объединились мореход и философ.
 
«Его толкование личности Александра не было связано с проповедью панэллинизма. Писатель стремился передать непосредственные впечатления свежего человека, которые он вынес из общения с царем. Придерживавшийся философии киников, Онесикрит еще во время похода начал делать наброски к своей книги. Будучи во время плавания по Нилу навигатором адмиральского судна, которым командовал Александр, он читал свои заметки царю. Космополитические взгляды Онесикрита больше подходили ко второй половине похода, чем устаревшие воззрения Каллисфена. …Поэтому Онесикриту царь казался именно тем, кем он (как по внутренним побуждениям, так и из соображений государственной пользы) и хотел казаться, а именно благодетелем и пастырем человечества, стоящим над нациями, Гераклом и Киром одновременно» (Шахермайр Ф., 1986).
 
Македоняне впервые с начала персидской компании терпят сокрушительное поражение в информационной войне. Попробуем, абстрагировавшись от оценок античных авторов, посмотреть на события последних лет жизни Александра. Мы увидим череду блестящих военных и политических побед, обеспеченных подвижническими усилиями царя. Гений Александра раскрывается во всем своем величии. Теперь откроем воспоминания современников и труды биографов – поражение в Индии, гибель по вине царя многих воинов в походе через пустыню, безудержные финансовые траты, и, как финал, смерть от пьянства. Однако до финала еще далеко, царь и его новые советники затевают глобальные государственные реформы. Намечена реконструкция армии, куда должны влиться десятки и сотни тысяч персов и финикийцев, навсегда, тем самым, отодвинув на второй план греков. Провозглашается государственная программа: «Уравнивание», в рамках которой должно состояться политическое уравнивание победителей и побежденных. Дальше – больше, следующая программа «Слияние», призвана смешать все нации воедино. Как много позже сделает другой «отец народов», Александр наметил заселить Грецию персами, Аравию – финикийцами, а греков равномерно распределить по всей территории своей необъятной империи. Как ни парадоксально, но в этих своих безумных планах Александр являет себя последовательным платоником.
 
В.Ф. Асмус (1976) пишет:
 
«В государстве Платона не только «рабочие» напоминают рабов, но и члены двух высших классов не знают полной и истинной свободы. Субъектом свободы и высшего совершенства у Платона оказывается не личность и даже не класс, а только все общество, все государство в целом …Всем дурным формам государства Платон противопоставляет утопию, или проект наилучшего государства и правления. Этим государством руководят, как в олигархии, немногие. Но, в отличие от олигархии, этими немногими могут стать только лица, действительно способные хорошо управлять государством: во-первых, в силу природных к тому задатков и одаренности; во-вторых, вследствие долголетней предварительной подготовки. Основным принципом идеального государственного устройства Платон считает справедливость. Каждому гражданину государства справедливость отводит особое занятие и особое положение. Господство справедливости сплачивает разнообразные и даже разнородные части государства в целое, запечатленное единством и гармонией. …Сам Платон говорит об этом наияснейшим образом. «Законодатель, — поясняет он, — заботится не о том, чтобы сделать счастливым в городе (т. е. в городе-государстве, в полисе. — В. А.) особенно один какой-нибудь род, но старается устроить счастье целого города, приводя граждан в согласие убеждением и необходимостью... и сам поставляет в город таких людей, не пуская их обращаться, куда кто хочет, но располагая ими применительно к прочности города» [Госуд., VII, 519 Е — 520 А]».
 
Аристотель уже опубликовал свою критику идеального государства Платона, но его бывшему ученику нет больше дела до представлений главы Академии. Камнем преткновения стал призыв Аристотеля к «единству в многообразии». Философ видел необходимость развития местного самоуправления – путь каждый отдельный полис сам выбирает лучшую для него форму государственного устройства. Для Александра это неприемлемо. По его мнению, лишь абсолютная монархия способна обеспечить целостность и процветание империи. 
 
Аристотель видел, что ужасная химера мировой Империи начинает воплощаться в жизнь. Философа охватывал ужас при одной мысли, что может произойти с эллинским миром после смерти Александра? Он понимал - есть реальная опасность прихода страшнейшей тирании, которая погубит цивилизацию. И неважно, кто станет Императором: македонец, грек или перс. Сама логика александрийской империи, как типа государства, неизбежно приведет к печальному финалу. Говоря об этих, казалось бы иррациональных, страхах Аристотеля, необходимо отметить, что во многом философ оказался прав, история Римской империи, подарившая миру Нерона и Калигулу, подтвердила правоту величайшего мыслителя античности. Как должен был поступить Аристотель?.. Отвечая на этот вопрос, следует помнить, что титулы «царь царей», «фараон» ничего не говорили эллинскому сердцу, это были титулы повелителей чужих народов. Да и сам термин «царь» (по-гречески басилевс) греки толковали скорее как вождь, князь – военный предводитель некоего народа, достаточно ограниченный в своих правах и возможностях ревностью родовой аристократии, с одной стороны, и обычаями народовластия - с другой. Важным представляется понимание того, что власть в греческой культуре лишена сакральности. Какой же титул дает нам возможность понять, кем видели греки Александра? В греческой политике человек, захвативший власть в силу своих достоинств и опирающийся на военную силу для удержания своей власти, именовался «тираном». Для граждан греческих полисов Александр Великий был обычным Тираном. Именно так воспринимал своего воспитанника и Аристотель. Популярный лозунг «Смерть Тирану!» подсказывал решение проблемы.
 
Как Аристотель поступил на самом деле?.. Мы не знаем этого доподлинно, и, по всей видимости, не узнаем никогда… Однако по эллинскому миру ходила одна легенда, гласившая, что истиной причиной смерти Александра стал яд, данный ему полководцем Антипатром по совету Аристотеля. Косвенным доводом в пользу этой легенды является уход философа с поста главы Академии, его отъезд из Афин и скорая смерть от «легкой и непродолжительной болезни».
 
И.А. Ефремов конструирует свою точку бифуркации – развилку, предопределившую всю дальнейшую жизнь Александра. Иван Антонович в качестве главной причины видит отказ царя от любви, а, следовательно, – от жизни. Позволим себе большую цитату.
 
Таис бросилась в темную воду ночной реки. Внезапно она услыхала мерные четкие всплески сильного и умеющего хорошо плавать человека. Гетера нырнула, рассчитывая под водой выйти на середину стрежня и, миновав его, вторым нырком уйти в заводь, где находилась тростниковая пристань и ждала ее терпеливая, как хищник, Эрис. В глубине вода оказалась прохладнее, Таис проплыла меньше, чем думала, поднялась на поверхность и услышала негромкое: «Остановись, кто ты?», сказанное с такой повелительной силой, что афинянка замерла. Голос как будто негромкий, но глубокий и могучий, словно приглушенный рык льва. Не может быть!
- Что ты молчишь? Не вздумай нырять еще раз!
- Ты ли это, царь? Ты ночью один в реке? Это опасно!
- А тебе не опасно, бесстрашная афинянка? – сказал Александр.
- Кому я нужна? Кто будет искать меня в реке?
- В реке ты не нужна никому, это верно! – рассмеялся великий македонец. – Плыви сюда. Неужели только мы с тобой изобрели этот способ отдыха? Похоже!
- Может быть, другие просто хуже плавают, - сказала Таис, приближаясь на голос царя, - или боятся демонов ночью в чужой стране.
- Вавилон был городом древнего волшебства задолго до персидских царей, - Александр протянул руку и дотронулся до прохладного плеча гетеры, - в последний раз я видел тебя нагой лишь на симпосионе, где ты поразила всех амазонским танцем.
Таис перевернулась на спину и долго смотрела на царя, едва пошевеливая раскинутыми руками и забросив на грудь массу тяжелых, будто водоросли, черных волос. Александр положил на нее ладонь, источавшую теплую силу.
- Отпусти себя хоть раз на свободу, царь, - помолчав, сказала Таис, в то время как течение реки сносило их к мосту.
- С тобой? – быстро спросил Александр.
- И только со мной. После поймешь, почему…
- Ты умеешь зажигать любопытство, - ответил завоеватель Азии с поцелуем, от которого оба ушли под воду.
- Плывем ко мне! – приказал Александр.
- Нет, царь! Ко мне! Я – женщина и должна встретить тебя убранной и причесанной. Кроме того, за тобой во дворце слишком много глаз, не всегда добрых. А у меня – тайна.
- И ты сама – тайна, афинянка! Так часто оказываешься ты права, будто ты мудрая пифия, а не покорительница мужчин.
Они вовремя отвернули от течения, несшего их на наплавной мост, и приплыли в тихую заводь, где Эрис, мечтавшая, глядя на звезды, вскочила с шипением и быстротой дикой кошки.
- Эрис, это сам царь-победитель! – быстро сказала гетера. Девушка опустилась на колени в почтительном поклоне. Александр отказался от предложенной накидки, пошел через проулок и сад, не одеваясь, и вступил в слабо освещенную переднюю комнату во всем великолепии своего могучего тела, подобный Ахиллу или иному прекрасному герою древности. Вдоль стен здесь по вавилонскому обычаю были пристроены удобные лежанки. Таис приказала обеим служанкам вытереть, умостить и причесать царя, что и было выполнено с волнением. Афинянка удалилась в свою спальню, бросила на широкое ложе самое драгоценное покрывало из мягкой голубой шерсти таврских коз и скоро явилась к царю во всем блеске своей удивительной красоты – в прозрачном голубом хитоне с бирюзовым венчиком – стефани в высоко зачесанных волосах, в берилловом ожерелье храма Кибелы.
Александр привстал, отстраняя За-Ашт. Гетера подала обеим рабыням знак удалиться.
- Ты хочешь есть? – спросила она, опускаясь на толстый ковер. Александр отказался. Таис принесла вычурную персидскую чашу с вином, разбавила водой и налила два походных потериона из зеленого кипрского стекла. Александр со свойственной ему быстротой поднял кубок, чуть сплеснув.
- Афродите! – тихо сказал он.
- Подожди, царь, одно мгновение! – Таис взяла с подноса флакон с пробкой из розового турмалина, украшенный звездой – это мне, - шепнула она, отливая три капли в свое вино, - а это тебе – четыре…
- Что это? – без опаски, с любопытством спросил македонец.
- Дар Матери Богов. Она поможет тебе забыть на сегодня, что ты царь – владыка и победитель народов, снимет бремя, которое ты несешь с той поры, как снял щит Ахила в Трое!
Александр пристально посмотрел на Таис, она улыбнулась ему с тем неуловимым оттенком превосходства, который всегда привлекал царя. Он поднял тяжелый стеклянный сосуд и без колебаний осушил жгучее и терпкое питье. Таис налила еще, и они выпили во второй раз.
- Отдохни немного! – Таис повела Александра во внутреннюю комнату, и он растянулся на необычной для женщины постели, с тюфяком, сшитым из шкур леопардов.
Таис села рядом, положив горячую ладонь на его плечо. Оба молчали, чувствуя неодолимость Ананки (судьбы), привлекавшей их друг к другу.
Таис испытала знакомое ей ощущение пламени, бегущего вверх по ее спине, растекающегося по ее спине и животу. Да, это было то страшное зелье Реи-Кибелы! На этот раз она не испугалась.
Стук собственного сердца отозвался в голове гетеры ударами дионисийских бубнов. Ее сознание начало раздваиваться, выпуская на свободу иную Таис, не человеческое существо, а первобытную силу, отдельную и в то же время непостижимо слитую со всеми, до крайности обостренными чувствами. Таис, застонав, выгнулась дугой и была подхвачена мощными руками Александра…
Сквозь глухое покрывало сна Таис слышала неясный шум, сдержанные восклицания, удаленный стук. Медленно приподнялся на локте, открывая глаза, Александр. Голоса слышались все громче. Леонтикс, Гефестион, Черный Клейт – гетера узнала их всех. Друзья и охранители царя замерли на пороге, не смея войти в дом.
- Гефестион! – зычно позвал вдруг Александр. – Скажи всем, чтобы шли к воронам. И ты тоже! Не сметь тревожить меня, хотя бы Дарий шел к городу!
Торопливые шаги по лестнице были ответом.
Великий полководец опомнился лишь поздно вечером. Он потянулся, глубоко вздохнув, потряс головой. Таис выскочила из комнаты и вернулась с охапкой одежды, которую молча положила перед царем.
- Моя! – с удивлением воскликнул Александр. – Кто привез?
- Они! – коротко ответила Таис, молчаливая и сосредоточенная, подразумевая примчавшихся на взмыленных конях друзей македонца, носившихся по всему городу в поисках своего царя.
Эрис и За-Ашт успели рассказать ей о страшном переполохе, поднявшемся поутру. Когда Александр не вернулся с купания.
- Как же сумели разыскать меня тут? – недоумевал Александр.
- Это Леонтикс догадался. Он знал, что я купаюсь по ночам в Ефрате, услыхал, что ты тоже плаваешь в реке…
Александр негромко рассмеялся.
- Ты опасна, афинянка. Твое имя и смерть начинаются с одной и той же буквы. Я почувствовал, как легко умереть в твоих объятиях. И сейчас я весь очень легкий и как будто прозрачный, без желаний и забот. Может быть, я – уже тень Аида?
Таис подняла тяжелую руку царя и прижала к своей груди.
- О нет, в тебе еще много плоти и силы! – ответила она, опускаясь на пол к его ногам.
Александр долго смотрел на нее и наконец сказал:
- Ты – как я на поле битвы. Та же священная сила богов наполняет тебя. Божественное безумие усилий. В тебе нет начала осторожности, сберегающей жизнь…
- Только для тебя, царь!
- Тем хуже. Я не могу. Один раз я позволил себе побыть с тобой, и сутки вырваны из моей жизни начисто!..
- Я понимаю, не говори ничего, милый, – впервые Таис назвала так царя, – бремя Ахиллова щита!
- Да! Бремя задумавшего познать пределы Ойкумены!
- Помню и это, – печально сказала Таис, – я больше не позову тебя, хоть и буду здесь. Только и ты тоже не зови. Цепи Эроса для женщины куются быстрее и держат крепче. Обещаешь?
Александр встал и, как пушинку, понял Таис. Прижав к широкой груди, он долго держал ее, потом вдруг бросил на ложе. Таис села и, опустив голову, стала заплетать перепутавшиеся косы. Внезапно Александр нагнулся и поднял с ложа золотую цепочку со звездой и буквой «мю» в центре.
- Отдай ее мне на память о том, что случилось, – попросил царь. Гетера взяла свой поясок, задумалась, затем, поцеловав украшение, протянула Александру.
- Я прикажу лучшим ювелирам Вавилона в два дня сделать тебе другую. Из драгоценного красного золота со звездой о четырнадцати лучах и буквой «кси».
- Почему «кси»? – недоумевающее вскинулись длинные ресницы Таис.
- Запомни. Никто не объяснит тебе кроме меня. Древнее имя реки на которой мы встретились, – Ксаранд. В Эросе ты подобна мечу – ксифосу. Но быть с тобой мужу – эпи ксирон эхестай, как на лезвии бритвы. И третье: «кси» – четырнадцатая буква в алфавите…
Глаза афинянки опустились под долгим взглядом царя, а побледневшие щеки залились краской.
- Посейдон-земледержец! Как я хочу есть! – сказал вдруг Александр, с улыбкой глядя на гетеру.
- Так идем, все готово! – встрепенулась афинянка. – Потом я провожу тебя до южного дворца. Ты поедешь на Боарнегосе, я – на Салмаах…
- Не надо. Пусть едет со мной один из твоих стражей – тессалийцев.
- Как тебе угодно!..
…Уединившись в своей спальне, Таис вышла лишь к вечеру и приказала Эрис принести киуры из запасов, которые они сделали с незабвенной Эгесихорой еще в Спарте.
Эрис протянула руку и слегка коснулась горячими пальцами запястья афинянки.
- Не трави себя, госпожа, – сказала черная жрица.
- Что ты знаешь об этом? – грустно и убежденно ответила гетера. – Когда бывает так, то Гея неумолима. А я не имею права позволить себе иметь дитя будущего владыки Ойкумены.
- Почему, госпожа?
- Кто я, чтобы родившийся от меня сын стал наследником великой империи? Кроме плена и ранней смерти, он ничего не получит от судьбы, игравшей всеми, кто таит думы о будущем, все равно – темные или светлые.
- А девочка?
- Нельзя, чтобы божественная кровь Александра испытала жестокую судьбу женщины!
- Но дочь должна быть прекрасной, как сама Афродита!
- Тем хуже для нее.
 
Гениальность этой сцены заключается в безукоризненно точном следовании мифологической традиции. Ефремов, по сути, повторяет легенду о рождении другого короля-жреца – Меровея. Франки верили, что когда жена вождя Клодио, будучи уже беременной, пошла купаться в море, там ею овладел «зверь Нептунов, на Квинотавра похожий». В результате этого происшествия родился мальчик, в жилах которого текла не только франкская кровь, но и загадочного морского чудовища. Именно примесь божественной крови наделила Меровея качествами, позволившими стать королем-жрецом и основать династию, право на власть, которой не оспаривала даже Католическая Церковь. М.Л. Серяков (2004) считает, что имя Меровей созвучно словам «мать» и «море». Отметим, что, несмотря на низвержение династии «ленивых королей», вплоть до сего дня монархи с гордостью указывают Меровингов среди своих предков, а образ «длинноволосых королей» превратился в архетип. Нам видится, что Ефремов подталкивая читателя к размышлению, что могло бы произойти, если бы у Александра и Таис родился ребенок, намеренно дает подсказки. Первое – Меровей мог бы оказаться не франкским, а эллинским королем. Второе – учитывая личность Таис, наследник Александра мог бы повернуть мир в сторону построения «цивилизации партнерства», и, тем самым, возродить на земле «Золотой век». Скептики могут возразить, что это чересчур смелое предположение. На это заметим, что Ефремов отличался масштабом и красотой своих мечтаний, как бы говоря, что только о великой красоте и следует мечтать настоящему человеку. Принято считать, что великий писатель обязательно хороший психолог. Образ Александра, представленный в романе «Таис Афинская», характеризует Ефремова, как блестящего психолога, и находит свое подтверждение в традиции Петербургской (Ленинградской) психологической школы. Достаточно упомянуть типологию личностей Лазурского, теорию отношения личности Мясищева и концепцию пассионарности Гумилева.
 
Список литературы:
1.      Аристотель Афинская полития. Государственное устройство Афинян – М.: Флинт, МПСИ, 2007. – 240 с.
2.      Аристотель Поэтика. Риторика – СПб.: Азбука-классика, 2007. – 352 с.
3.      Асмус В.Ф. Античная Философия – М.: Высшая школа, 1976. – 543 с.
4.      Гиппократ Клятва. Закон о враче. Наставления / пер. с греч. В.И. Руднева – Мн.: Современный литератор, 1998. – 832 с.
5.      Демин В.Н. В поисках колыбели цивилизации – М.: Вече, 2004. – 352 с.
6.      История Древней Греции (под ред. В.И. Кузищина) – М.: Высшая школа, 2003. – 399 с.
7.      Кахилл Т. Греческое наследство: Чем цивилизация Запада обязана эллинам? – СПб.: Амфора, 2006. – 346 с. 
8.      Лосев А.Ф. Ранние диалоги Платона и сочинения платоновской школы // Платон Диалоги – М.: Мысль, 1986. – с. 3-65
9.      Ефремов А.Н. Таис Афинская – Владивосток: Уссури, 1994. – 400 с.
10. Платон Законы – М.: Мысль, 1994. – 832 с.
11. Платон Государство – М.: Наука, 2005. – 576 с.
12. Плутарх Избранные биографии / пер. с др.-греч. под ред. С.Я. Лурье – Мн.: Беларусь, 1995. – 543 с.
13. Серяков М.Л. Сварог – М.: Яуза, 2004. – 688 с.
14. Слабинский В.Ю. Основы психотерапии СПб.: Наука и Техника, 2008. – 464 с.  
15. Слабинский В.Ю. Семейная позитивная динамическая психотерапия – СПб.: Наука и Техника, 2009. – 464 с.
16. Томэ Х., Кэхеле Х. Современный психоанализ. Теория М.: Прогресс – Литера, 1996. – 576 с.
17. Шахермайр Ф. Александр Македонский – М.: Наука, 1986. – 384 с.
 
 
 
Фото автора